Почему опасны сетевые структуры

Статья посвящена анализу взаимосвязи социальных аспектов интер­нет-сетей и вопросов обеспечения безопасности России. В ней показано, что современные реалии обретают глобо-сетевой характер, что амбивалентно сказывается на развитии цивилизационных и общественных взаимодействий. С одной стороны, социальные сети открывают новые возможности для взаимо­действия людей, проживающих в разных странах, с другой стороны, – они могут быть использованы для проведения политики эксклюзии на глобальном уровне, что объективно производит новые риски и уязвимости. Особо рассматриваются возможности инсценирования реальности глобального риска в социальных сетях, что в качестве ответной реакции может провоцировать военно-политические конфликты и даже войны.

В контексте прагматизации и глобазизации политики акторов западной локальной цивилизации сети обретают качества нового и вы­сокоэффективного вида оружия, предназначенного для разрушения и уничтожения наиболее приоритетных политических целей. Конкретно анализируется харак­тер современной политики и войны с точки зрения возможного использования социальных сетей. Преодоление новых рисков и уязвимостей безопасности авторы видят на путях смены вектора развития научного знания с прагматического на гуманистический.

В начале XXI в. резко обострилась меж­дународная и военно-политическая об­становка, что обусловлено стремлени­ем акторов западной локальной человеческой цивилизации сохранить своё доминирование в мире. Это произошло, с одной стороны, на фоне уничтожения главного конкурента Западу в виде Организации Варшавского Договора и СССР, остатки которых перестали представлять ему угрозу. Как заметил Е. Фёдоров, в 1991 г., по­терпев поражение, мы не просто стали другим государством или другими пятнадцатью госу­дарствами, мы стали государствами, получив­шими внешнее управление [25, c. 16]. С другой стороны, признание эффективности силовых политических инструментов привело к реанима­ции политики силы.

Подробная технология разрушения стран

В западном общественном сознании сформировался парадокс: не мир, а война стала рассматриваться как фактор безопасности. Так, по мнению известного социолога Я. Морриса, наш мир стал безопаснее именно благодаря войнам [15, c. 11].

Общий ход развития событий в Европе и мире объективно привёл к созданию и использо­ванию новых средств и способов ведения сило­вой политики. Среди них особенно эффективны­ми оказались информационно-психологические средства, создаваемые на базе появившихся в конце ХХ в. социальных сетей. Социум, по су­ществу, обрел глобо-сетевой характер. Как отме­чает известный испанский социолог М. Кастельс, зарождается и получает развитие «новая форма общества, сетевого общества», последствия чего были амбивалентны. Наряду с явными преиму­ществами, открывшимися для взаимодействия стран и народов, возникли новые неравен­ства: «Глобальные сети включают одних людей и территории и исключают другие» [28, c. 17]. Эти новые реалии – возможности выборочной инклюзии и эксклюзии на глобальном уровне – западные политики попытались использовать исключительно в своих прагматических и под­час меркантильных интересах, что, естественно, порождает новые риски и уязвимости [7].

Можно с уверенностью утверждать, в XXI в. появился новый вид оружия, причём оружия массового поражения – механизм «инсцени­рования реальности глобального риска» в социальных сетях… «через воображение и инсценирование мирового риска будущая ка­тастрофа становится настоящим – зачастую с целью избежания её принимаются значимые решения в настоящее время» [27, c. 10]. Так, инсценирование рисков свободе и демократии привело к «беспрецедентным» войнам в Афга­нистане и Ираке, потому что они «были пер­выми войнами в человеческой истории против культурно производимого риска» [26, c. 147]. Как видно, инсценированные угрозы благода­ря манипулятивному воздействию на сознание людей могут превращаться в реальные опасно­сти, имеющие тенденцию распространяться во времени и охватывать всё новое пространство. С тех пор данный тип оружия быстро развива­ется и всё чаще применяется.

В очередной раз подтвердился закон, в соответствии с которым новые средства ведения войн неизбежно ведут к появлению новых способов их применения, т.е. изменениям во всех областях военного ис­кусства, формированию принципиально новых угроз национальной безопасности. Именно та­кой новой угрозой национальной безопасности [17, c. 310 - 314] стали социальные сети, точнее, – их использование в качестве силовых средств внешней и внутренней политики, что нашло свое отражение даже в нормативных документах российского государства, где подчеркивается их значение в качестве средства «информационного давления»[

Отличительной особенностью оружия инсценирования рисков является прежде всего то, что оно далеко не всегда и не всеми призна­ется оружием потому, что не относится к тради­ционным средствам поражения, хотя решение и его применение принимаются на самом высо­ком политическом уровне, а последствия таких решений носят далеко идущий политический характер. Так, запрет на использование сети Linkedin в России, принятый 17 ноября 2016 г., привёл к официальному протесту со стороны правительства США [20].

Однако, если продолжать полагать, что клас­сическая формула «война есть средство полити­ки» сохраняет свою актуальность, то принципи­ально важным становится то, насколько те или иные средства и способы борьбы эффективны для достижения политических целей, а не то, насколько они обладают огневой мощью или другими классическими и традиционными по­казателями боевой эффективности. Надо нако­нец-то признать, что подобный подход, в основе которого лежит деление средств вооруженной борьбы на «стреляющие» и «обеспечивающие», уже давно не актуален. На практике оказывает­ся, что «не стреляющие» средства вооруженной борьбы, к которым относится инсценирование рисков и угроз в социальных сетях, оказываются и более опасными, и более эффективными, чем традиционные средства огневого поражения.

Сетецентрическая война — что это

Тем более, что такое деление на «летальные» и «не летальные» часто удобное прикрытие для прямого военного вмешательства в дела других государств. Кроме того, в последние десятилетия в воен­ном искусстве произошли серьёзные изменения системного характера, в результате которых соб­ственно военные средства стали использоваться в качестве обязательного компонента силовой (но не обязательно военной) политики. В США, например, в современной военной стратегии признается «подчинённость» собственно во­енных средств использованию других средств воздействия в политике: «Наши военные (воз­можности) поддерживают дипломатические, информационные и экономические действия, предназначенные обеспечить наши националь­ные интересы»[29, c. 5]. В этой связи примеча­тельно, что в военной стратегии США именно военные средства содействуют повышению эф­фективности применения иных силовых средств, а не наоборот.

При этом и в политическом, и в военном искусстве социальные сети в наибольшей степе­ни отражают именно социальные особенности первого и второго видов искусств, которые – и об этом нельзя забывать – имеют исключительно важное значение. По сути в современной поли­тике через инсценирования различных смыслов в социальных сетях создан механизм максималь­но полного учёта индивидуальных потенциалов личностей и их использования, допускающий создание эффектов манипулирования огром­ными массами людей, особенно в условиях неопределённостей, дисперсии виртуального и реального. Как писал в своё время гениальный военный теоретик Р. Грин, «Военное искусство имеет дело с живыми людьми и моральными си­лами – отсюда следует, что оно никогда не может достигнуть абсолютного и достоверного. Для неведомого всегда остаётся простор…»[2, c. 58].

Таким образом принципиально новой ре­альностью военно-силового противоборства в XXI в. стало стремительное развитие и быстрое использование в борьбе субъектов и акторов – участников формирования международной об­становки (МО) средств информационной войны, прежде всего, интернета и социальных сетей, которые превратились в важнейший фактор си­стемной безопасности. Этот фактор стёр и без того условную грань между МО и ВПО, которая стала ещё менее заметной, а роль силовых (но не военных средств) принуждения в политике ещё более усилилась.

Сегодня уже трудно, а часто и невозможно определить грань между состоя­нием «мира» и «войны» – государства воюют, используя многочисленные средства и спосо­бы, но одновременно и участвуют в переговорах, торгуют и даже обмениваются визитами.

Это обстоятельство – «война без войны» –, в свою очередь, привело также к тому, что произ­водство инсценированных различных смыслов в социальных сетях превратилось в важный фак­тор не только военно-политического успеха, но и классического обеспечения безопасности, мира и стабильности, от степени которых непосред­ственно зависит масштаб и актуальность угрозы. «На рубеже нынешнего века мир перешёл к но­вому типу противоборств, осмысление которо­го продолжается, – справедливо подчеркивает Е. Егоров. – Механизм «порабощения» против­ника претерпевает качественные изменения. Из научного лексикона вытесняется категория «война» категорией «операция».

Сущность об­щественного явления от этого не меняется. Речь идёт о сетецентрических войнах, сетевых под­ходах к ведению противоборств» [3, c. 180]. И далее: «Сеть» в широком понимании включает в себя одновременно различные политические и социальные составляющие. Ими могут быть – боевые единицы, система связи, информаци­онное обеспечение операции, формирование общественного мнения, дипломатические шаги, социальные процессы, разведка и контрразведка, этнопсихология, религиозная и коллективная психология, экономическое обеспечение, ака­демическая наука, технические инновации т.д.

«Сеть» стала неразрывно связана с полити­кой и вооружённой борьбой. Особенно когда сложились условия для ведения сетецентриче­ской войны, в которой огромная роль принадле­жит субъективному и когнитивному факторам, а также инсценированию смыслов.

Как убивают государства

При этом главная особенность сетецентрической войны, которая неизбежно отражается на характере современной международной обстановки, за­ключается в том, что она не имеет начала и конца, она ведется постоянно, и её цель – обеспечить тем, кто её ведет, способность всестороннего управления всеми инструментами влияния в политике и действующими силами человечества.

При этом существующие «громоздкие госу­дарственные структуры и международные орга­низации, по мнению специалистов, не способны быстро реагировать на вызовы времени»[14, c. 138]. Это означает, что неконтролируемое миро­вым сообществом внедрение «сети» представ­ляет собой новую глобальную эксклюзию стран, народов, армий и правительств мира, лишение их самостоятельности, суверенности и субъект­ности, превращение их в жёстко управляемые, запрограммированные механизмы.

В этом смыс­ле мир, по мнению ряда исследователей, нахо­дится в постоянном информационном проти­воборстве, которое является весьма широким понятием, более глубоким по содержанию чем информационная война [3, c. 181]. Это противо­борство проходит на цивилизационном уровне между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ), когда победа или поражение рассмат­риваются как бескомпромиссный результат такого сражения, выражающийся в потере су­веренитета, национальной идентичности, терри­торий и исчезновении самих наций[18, c. 13 - 24].

Таким образом, социальные и государственные противоречия во многом попадают под влияние более мощных, цивилизационно-культурных, противоречий между субъектами МО и ВПО, а социальные сети и интернет в целом становятся инструментом политики уже не только наций, но и военно-политических и иных коалиций, созданных на базе ЛЧЦ. Учитывая же, что абсолютное большинство информационных ре­сурсов находится в руках одной, западной, ЛЧЦ, сказанное означает, что её стремление сохранить существующие нормы и правила в мире означает стремление обеспечить своё доминирование, в том числе и в информационном пространстве и в нормах социально-политического характера.

Социально-политическая сущность соци­альных сетей проявляется в самых разных ас­пектах, включая, например, их способность к активизации и организации политической де­ятельности самых разных субъектов и акторов международной обстановки и политики – от представителей правящей элиты (которым она даёт мощный инструмент влияния), общества (сети позволяют поставить под сомнение все­властие элит), государства (возможность навя­зывать свой курс) и т.п. Оказывается, в конеч­ном счёте, что всё зависит от того, как тот или иной субъект или иной актор политики и МО воспользуется такой возможностью. Другими словами, сегодня надо понимать, что создание, контроль и использование такого ресурса как сеть, способного производить заданные смыс­лы и воздействовать на общественное сознание, предполагает важную часть политики безопас­ности, включая контроль государства над соци­ально-политической ситуацией в стране.

Сеть может стать «шпагой» для нанесения точечного удара по субъекту политики (конкрет­ному лидеру, как Х. Клинтон, в избирательной кампании США), но может стать и оружием массового поражения (в «оранжевых революци­ях») или даже оружием массового уничтожения (в борьбе сверхдержав или коалиций ЛЧЦ) [22, c. 275 - 325]. Как справедливо в этой связи замечает Т. Грачёва, «Сеть обладает колоссальным разру­шительным потенциалом. Проникая в полити­ческие и духовные пространства, она начинает действовать как новый вид оружия массового поражения в развернувшейся мировой войне за глобализацию. Эту войну ведут силы глоба­лизации, использующие влиятельные страны как инструмент для достижения своих целей по установлению нового мирового порядка. Од­ним из главных таких инструментов являются США» [1, c. 147], которые, необходимо обяза­тельно добавить, являются не только лидерами военно-политической коалиции западной ЛЧЦ, но и сконцентрировали в своих руках (и в руках своих корпораций) огромные ресурсы Сети.

Это мощное оружие может быть в самых разных руках, но, прежде всего, в руках государ­ства (и его институтов), либо в руках акторов, выступающих против этого государства. Сеть, как особый вид оружия в войне в политическом пространстве, имеет необычную мишень. Эта «мишень» или цель – государство, препятству­ющее разгулу своеволия отдельных субъектов политики, прежде всего крупных корпораций, партий и институтов.

Что такое когнитивное оружие

Это – «вертикаль» государственного управ­ления и иерархия. Противоборство сети и иерархии, политики сетецентричности и по­литики централизма, является главной кон­фронтационной парадигмой современной эпохи, а осознание того, в чем суть этой войны, служит ключом к пониманию настоящего и будущего. Т. Грачёва полагает, что «Иерархия есть стержень государственного устройства и государственно­сти, которая является главным препятствием на пути утверждения нового тоталитаризма, где в итоге все народы должны быть подчинены од­ному властителю. В христианстве его называют антихристом» [1, c. 147].

Социальная сеть, будучи в руках крупных корпораций, может поддерживать «правила игры» властвования. Как признает Б. Маккен­нелл, «в киберпространстве, как и в других обла­стях, власть принадлежит корпорациям и госу­дарству» [15, c. 136]. Пример с победой Д. Трампа этому отнюдь не противоречит: корпорации и сети допустили к власти часть истеблишмента, который изначально поставлен в узкие рамки норм поведения всей нации, т.е. рамки соци­ального компромисса со средним классом США.

Наконец, социальная сеть – это интерактив­ный многопользовательский сайт, смысловой контент которого наполняется его посетителями. Это социальная структура, состоящая из отдель­ных людей, организаций, групп, связанных между собой общими интересами и виртуаль­ными взаимоотношениями. Причём эти связи развиваются стремительно, лавинообразно (но отнюдь не бесконтрольно). Приведём несколько фактов, которые показывают рост влияния со­циальных сетей в мире.

Для достижения аудито­рии в 50 млн человек радио понадобилось 38 лет, телевидению – 13 лет, интернету – 4 года, соци­альная сеть Facebook получила 100-миллионно­го пользователя меньше чем за 9 месяцев. 96% молодых людей, рожденных в 1970–1990 гг. (так называемое поколение Y) состоят в социальных сетях.

Будучи подверженными эффекту «стрелы времени», они резко увеличивают количество и качество производимого знания[8], что непо­средственно влияет на характер деятельности и политиков, и простых людей.

Сети привели к феномену «возвращения масс в политику» – сетевые активисты в доступ­ной для них форме участвуют в социально-поли­тической жизни, причём не только собственной страны. Так, на сайте Белого дома они не раз организовывали социологические опросы и про­тесты по тому или иному поводу. Стало нормой то, что любой политик имеет своё присутствие в социальных сетях и реакцию на это присутствие, что тщательно отслеживается и анализирует­ся. Это «возвращение в политику» огромных масс граждан неизбежно ведет к повышению социальной активности и «доступности власти», которая попадает в определенную зависимость (иногда очень сильную) от социальных сетей и тех, кто ими манипулируют[18, c. 73 - 76].

Некоторые учёные справедливо считают, что «многочисленные стихийно возникшие объеди­нения граждан, недовольных текущей экономи­ческой и политической ситуацией, становятся заметными акторами в мире политики. Выражая несогласие с тем, как избранные представите­ли распоряжаются делегированными им пол­номочиями, участники подобных объединений и организаций показывают успешный пример самоорганизации, пусть даже их деятельность разворачивается лишь в немногих отдельных областях» [12, c. 194]. При этом перспектива перенести существующий сетевой принцип на пространство целого региона или даже страны довольно высока. Десятилетия репрезентатив­ной демократии могут в одночасье смениться непосредственным правотворчеством народа, который, волею практически всех конституций демократических государств, представляет ис­точник и суть власти.

Тем более, что современ­ные информационные технологии предостав­ляют для этого все возможности. Другое дело, что такое «правотворчество народа» пытаются с помощью инсценированных смыслов контро­лировать акторы иностранных государств, их специальные службы или корпорации, кото­рые умело выдают свои трактовки «свободы» и «демократии» за народные. Получается пара­докс: государство и общество заинтересованы в максимально быстром и эффективном процессе создания и развития институтов, прежде всего, реализации человеческого капитала, – главной цели социально-экономического развития, – а с другой стороны, государство должно контроли­ровать и сдерживать их развитие из-за опасений их использования в деструктивных целях[16].

Технологии перекодирования мира

Следовательно, перед законной властью в государствах поставлена нелегкая задача од­новременно содействовать развитию и защи­тить целые социальные слои и группы, а также отдельные группы, отличающиеся по самым разным признакам, от манипулирования из­вне, интегрировать широкие народные массы в легитимный политический процесс, дать людям возможность непосредственно инициировать, принимать и исполнять решения. Один из су­ществующих инструментов для практической реализации этой задачи является электронная демократия[13, c. 193].

Поколение Z, рожденное в 1990–2000 гг., ещё более широко использует социальные сети и в основном уже не переписывается по E-mail. Со­циальные сети обрели популярность во многом благодаря новым возможностям, которые они дают пользователям. Все сайты, разработанные для создания на их основе социальных сетей, поддерживают ряд общих опций. Среди них: ука­зать информацию о себе; присутствие на сайте (увидеть того, кто в настоящее время находится на сайте, и вступить в диалог); описать отноше­ния между двумя пользователями (друзья, члены семьи, друзья друзей ит. п.), включая общение с другими участниками сети – отправлять им личные сообщения, комментировать материалы; сформировать группы и сообщества по интере­сам; узнать статус другого участника, проследить его поведение внутри социальной сети. По мнению В. Лешаковой, все гражданские инициативы можно условно разделить на «кон­фликтные» (выступающие против чего-либо и защищающие свои интересы) и «поддержива­ющие» (нацеленные на реализацию каких-то интересов, выступающие за определённые инициативы).

Дуглас Рашкофф, американский публицист и автор термина «медиаактивизм», назвал такие инициативы медиавирусами. Этим термином он маркировал медиасобытия, способ­ные тем или иным образом влиять на изменения в жизни общества, выполняя функцию эффекта бабочки. Его суть в том, что даже, казалось бы, малозначимые действия в условиях сложного со­циума способны вызвать лавинообразные риско­генные последствия, которые проявляются нели­нейно во времени и пространстве. Под влиянием эффекта бабочки явно стабильные режимы, пи­шет британский социолог Дж. Урри, вдруг ока­зываются в коллапсе[31, c. 237].

«Теория хаоса, в частности, отвергает представления здравого смысла о том, что только большие изменения могут вызывать большие последствия… Выра­зим эту мысль проще – нет согласующихся отно­шений между причиной и результатом события. Скорее, отношения между переменными могут быть нелинейными с внезапным включением происходящего, так что одна и та же причина может в специфических обстоятельствах произ­водить разные виды последствия» [30, c. 23]. Из этого следует, что в сетевых взаимодействиях необходимо учитывать рискогенность даже, на первый взгляд, «малозначимых действий» – они, попав в социальные сети и получив там поли­тически заданный ракурс инсценирования, мо­гут обернуться рисками, в отношении которых трудно принять однозначно «верное» решение [10, c. 134 - 144].

Начало эпохи «сетевой демократии», стиму­лирующей как функциональную, так и дисфунк­циональную социальную активность, положено[19, c. 189]. Эта социальная активность часто не имеет какой-либо внешней четкой направлен­ности и поэтому не может прогнозироваться, а тем более планироваться. Иногда в качестве эф­фекта бабочки может стать появление какой-то песни, игры или персонажа буквально взрывает Интернет, хотя для этого нет видимой причины. Это означает широкий спектр для манипулирования обществом, когда ему могут «подбрасы­ваться» несостоятельные, весьма рискогенные для функциональности общества, но модные идеи. К числу опасных идей, например, можно отнести тенденции поведения различных экс­тремальных социальных групп – от фанатов и «зацеперов» до самоубийц.

У социальных сетей есть уникальная соци­альная функция – возможность поделиться с другими участниками значимыми для них ма­териалами, например, фотографиями, докумен­тами, ссылками, презентациями и т.д. Это резко расширяет активность по организации того или иного процесса в своих интересах (например, привлечь широкий круг пользователей к реше­нию какой-либо научной, общественной, поли­тической, иной проблемы. Сети можно условно разделить на общедоступные, для которых не важны профессиональные, возрастные и ген­дерные особенности участников, и специальные, которые создаются для участников, объединён­ных по определённому признаку[5, c. 38].

Всё сказанное имеет прямое отношение к силовой политике Запада, включая внешнюю и военную политику. Насилие, рассматриваемое сегодня Западом в качестве неизбежного сред­ства политики, может сильно выиграть, если в его основе лежит возможность социальной дез­интеграции общества вероятного противника по трём основным критериям:

- социальному;

- религиозному;

- этническому.

В любом из этих случаев может быть создано сетевое сообщество с разными аспектами дея­тельности и активности, максимально учиты­вающее специфику среды. В качестве главной характеристики новой войны описывается то, что раньше воспринималось как обычные пар­тизанские войны и мятежи, а теперь плавно переходит в форму социальной сетевой войны и становится глобальной войной – в пределе: мировой гражданской войной (мятеже войной по терминологии Е.Э. Месснера). Для адекватно­го описания форм социальных сетевых войн экс­перт «РЭНД-корпорации» Джон Аркилла ввёл в научный оборот термин «роение» (swarming), проявляемое во множественных «микродей­ствиях» и «стычках»: разного рода публичные и массовые мероприятия, сюжеты в СМИ, умело навязанные диалоги и переговоры, вооружен­ные столкновения и т.д. и т.п.

Нет больше линии фронта, а есть многомерное пространство войны и мира в политике, культуре и экономике, науке и технологиях, на улицах городов и в «мировой паутине», где не прекращается противоборство, которое формально, внешне, не переходит в во­оруженную стадию, но отнюдь не становится от этого менее опасным. В этой войне в ход идут и убийства, и террористические акты, и вполне демократические дебаты, статьи в прессе и по­литические перевороты[23, c. 168].

Переход по нарастающей от одного этапа эскалации к другому всегда сопровождается повышенной активностью в социальных сетях. На первых этапах – информационно-когнитив­ных – создаются сообщества читателей и сто­ронников, участников дискуссий, нередко не имеющих четко выраженных социальных или политических пристрастий и поэтому внешне «привлекательных для всех». Позже выделяются активные сторонники, которые могут использо­ваться уже в качестве активистов, редакторов, комментаторов и даже организаторов. На этой стадии находятся, например, даже официальные сайты правительства, родов войск или коман­дований США.

Такие, как сайт Центрального командования «Евразия». Ещё позже эти акти­висты превращаются в сообщества «любителей спорта» «книг» или, как на Украине, литературы, истории. И только иногда дело доходит до пря­мых авиаударов. Аркилла и его коллеги особен­но подчёркивают, что основной силой в такой сетевой войне сегодня становится бурно расту­щий третий социальный сектор: весь огромный диапазон неправительственных организаций самого разного характера (nongovernmental organization – NGO) [11, c. 30 - 35].

Наконец, российские исследователи отме­чают, что сегодня мы становимся свидетеля­ми ещё одного серьёзного поворота в течениях современного бизнеса и социальных тенденций: от традиционной, закрытой экономики мир переходит к открытой, гармоничной, прозрач­ной «Викиномике» (Wikinomics). Перспективно мыслящие руководители превращают свои орга­низации в открытые сетевые корпорации, под­держивая сотрудничество с экспертами и клиен­тами в глобальном масштабе. Первым примером успешного применения модели «Викиномики» стала интерактивная энциклопедия «Википе­дия». Эксперты всего мира объединились для того, чтобы создать интерактивный справоч­ный сайт. Не нужно нанимать исследователей, писателей и людей, занимающихся проверкой фактов, выплачивать им гонорары [13, c. 137].

Между тем именно на таких информационно- справочных сайтах формируется (привносится, либо исключается) понятийный аппарат и по­нятийное мышление, который необходим тем, кто контролирует эти ресурсы. Так, в зависи­мости от инсценированной трактовки (внеш­не сугубо объективной) и упоминания или не упоминания того или иного события, оно позже перекочевывает в статьи, книги, выступления и пр.

Основным двигателем «Викиномики» яв­ляются глобальные каналы связи. Сегодня Web превращается из среды представления, созда­телей которой ранее беспокоили вопросы слабой визуализации и недостаточной гибкости, в ин­формационное пространство нового поколения Web 2.0 – гигантскую вычислительную платфор­му, способную предоставлять осязаемые услуги. Взрывообразный рост пропускной способности способствовал тому, отмечают эксперты, что «на смену дорожке шириной в метр пришла огром­ная и удобная магистраль».

Ещё одним двигателем развития социаль­ных сетей является миниатюризация чипов, камер, микрофонов и т.д., стремительный рост скорости передачи информации и объёмов памяти. Этот процесс – способность наделить интеллектуальностью любые, даже самые «не­поворотливые» и неожиданные устройства – от предметов обихода до инструментов интеллек­туального труда, сделает в ближайшем будущем ещё одну революцию в информационной обла­сти. Уже сегодня, например, в самых сложных изделиях систем ВКО С-400 при изготовлении во всех инструментах размещены чипы, которые показывают степень износа и прочие характе­ристики инструмента

Особое значение для повышения эффектив­ности процесса подготовки и принятия реше­ний и ускорения научно-технического развития имею – методы привлечения через социальные сети талантливых изобретателей, аналитиков и экспертов, что дает иногда весьма значимый эффект. Так, в корпорации Procter & Gamble око­ло 20% новых разработок проводится за преде­лами организации, причём их эффективность настолько высока, что руководство компании хочет довести эту долю до 50%.

Вот недавний пример. Корпорации нужно было найти фор­мулу вещества, позволяющего выводить пятна вина с одежды. Её руководство обратилось к химикам всего мира, предложив премию в 50 млн долл. за самый удачный вариант. Победитель обнаружился очень быстро. «В данном случае руководство P&G, вместо того чтобы восполь­зоваться услугами немногочисленных собствен­ных специалистов, решило привлечь к решению задачи лучшие умы человечества. Дополнитель­ным преимуществом данного подхода является то, что премию получает автор действительно самого достойного варианта»[14, c. 138]. Это необходимо иметь ввиду при создании и совер­шенствовании системы государственного во­енного и экономического управления, которые сегодня в минимальной степени используют этот ресурс [4, c. 3-4].

Исследователи отмечают, наиболее извест­ным примером успешных результатов свобод­ного и открытого сотрудничества является операционная система Linux, созданная «цифро­выми ротарианцами» (официальная цель меж­дународной организации Rotary International — всемерно поощрять и воплощать служение об­ществу как основу созидательного предприни­мательства). В прошлом корпорация IBM тра­тила на разработку каждой из своих закрытых операционных систем около 900 млн долл. За счёт сотрудничества с сообществом Linux и внедрения инноваций на основе платформы с открытым исходным кодом IBM экономит сей­час на научно-исследовательских работах 800 млн долл. [14, c. 139].

В этой связи основной вопрос заключается в том, кто фактически контролирует социальные сети, ведь так или иначе их создание и успешное внедрение требует огромных ресурсов, а также как эти сети функционируют.

Если говорить о том, кто контролирует основные социальные сети, то неизбежно при­ходишь к выводу о том, что такой контроль кон­центрируется в очень узком круге организаций и лиц, несмотря на всю внешнюю «демократич­ность» социальных сетей. Как уже говорилось, это, прежде всего, государство и его институты, а также крупнейшие корпорации, способные проинвестировать и продвинуть проект соци­альных сетей, требующий большой капитализа­ции и множества партнёров. В то же время, по мнению, например, Т. Грачёвой, это могут быть [1, c. 150]:

1) транснациональные корпорации (ТНК) и транснациональные банки (ТНБ), включая Всемирный банк;

2) наднациональные глобальные структу­ры (ВТО, различные клубы – Парижский, Лон­донский, Римский и т.д.);

3) номинальные государства, то есть госу­дарства, в которых власть оказалась под контро­лем сетевых структур и которые в силу этого утратили свою иерархичность, государствен­ность и суверенитет, став частью глобальной сети;

4) неправительственные организации, направляющие свою деятельность на формиро­вание сетевого сознания и сетевого мироустрой­ства;

5) международные и надгосударственные альянсы, действующие в интересах сетевого со­общества и мироустройства (включая НАТО);

6) религиозно-этнические группы (диаспо­ры), стремящиеся к мировому господству;

7) деструктивные религиозные организации (тоталитарные секты и сектоподобные органи­зации);

8) международные преступные организа­ции;

9) международные террористические орга­низации, устанавливающие мировой сетевой порядок с помощью террора;

10) тайные масонские общества, включая Бильдербергский клуб, Трёхстороннюю комис­сию, Совет по международным отношениям, разные ордены (тамплиеров, иллюминатов, мальтийский), всякого рода клубы (Лайонс, Ро­тари и т.д.), а также множественные масонские ложи;

11) частные военные компании.

Подчеркнём, несмотря на внешнее разно­образие, все сетевые структуры образуют еди­ную глобальную сеть, охватывающую мир. Их объединяет не только общий принцип органи­зации, но и общая цель – построение сетевого мирового порядка, где нет места государству нации, традиционной религии (монотеизму), государственности и семейному укладу [21, c. 4 - 44]. Сетевые структуры, каждая в сво­ей области, создают новый порядок, реализуя частные сетевые стратегии, используя специ­фические технологии, направленные на фор­мирование сетевой личности, воздействуя не только на массовое сознание, но, прежде всего, на политическое руководство целых государств [1, c. 150].

По сути дела сетевые структуры и являются новым мировым порядком, форми­рующим нормы, правила и регулирующим все стороны общественной и политической жизни. Политика, общественная жизнь, экономика уже строятся в соответствии с этим новым мировым порядком, а степень его контроля тем или иным государством определяет не только влияние на нормы и ценности этого порядка, но и диктует правила поведения другим участникам МО, у которых осталось пока некоторая возможность влияния на этот процесс. Этой возможностью можно и нужно воспользоваться.

Все уязвимости сети так или иначе обуслов­лены прагматическим вектором инновационной, научно-технической деятельности человека. Их глубинные причины, по большому счёту, лежат в выбранном векторе развития самого знания (умаление значимости социо-гуманитарных до­стижений), дисфункциональные последствия чего сказываются на безопасности цивилиза­ций, государств, обществ, людей. Вместе с тем, их можно, по крайней мере, минимизировать за счёт интеграции естественных, социальных и гуманитарных наук на основе принципов гу­манистического поворота – разворота вектора развития всего научного знания к гуманисти­ческим целям [9, c. 11 – 18; 6, c. 12 - 23], имея в виду, что сегодня требуется разработка новых идеалов гуманизма, адекватных реалиям сете­вого общества, его вызовам.

Источник: https://vk.cc/77Q5ru

0 комментариев




%d такие блоггеры, как: